dagmara | Продолжаю выражать свою мизантропию///

ТЕМА ОТРУБЛЕННОЙ ГОЛОВЫ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА НАРОДОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ (общеазиатский контекст). Часть II

На Востоке широко распространена сказка о выловленном в воде черепе. От порошка, в который истолчается череп, обычно происходит зачатие героини с последующим рождением воплощения умершего владельца черепа. Сюжет сказки, правда, может и не быть связан с водой, но с плодородием он связан обязательно.
Эта последняя функция мертвой головы специально рассмотрена Ивановым, который связывает ее с представлением о голове как вместилище половой, возбуждающей силы. В дионисийском и родственных с ним культурах, бог умерший и его голова, как его воплощение, почитались “как мужское начало подземной растительной мощи и нового возврата из сени смертной на лицо земли”. Иванов в связи с этим считает, что именно поэтому “в Лерну сеяли, как это явствует из мифа о Данаидах, — мужские головы, как зрелые плоды, несущие в себе зародыш новой жизни, долженствующей возродиться и воскреснуть как семена, оплодотворяющие лоно подземной ночи”.
Эта тема аграрного плодородия, связанного с головой, типологически прямо сближает культ головы с охотой за головами, которая фиксируется очень широко. Как отмечается, она существовала у народов Индии, Юго-Восточной Азии, Индонезии, Новой Гвинеи, Филиппин, она характерна для Африки, Южной Америки. Ею же приводится краткая сводка возможных значений, связанных с головой и охотой на нее, у разных народов мира. Так, у кава каждая отрубленная голова была необходима для основания новой деревни или проведения весеннего сева. В Камеруне для погребения вождя требовалось раздобыть две-три человеческих головы, на Калимантане для предотвращения мести покойника и совершения погребения также две — три головы человека. На Новой Гвинее охота за головами устраивалась в двух случаях: когда в доме устанавливали череп предка и когда юноша собирался вступить в брак. На Суматре юноша перед женитьбой должен был принести отрубленную человеческую голову, и т. д.

Охота за головами фиксируется у первобытных племен, занимающихся примитивным земледелием, и даже предполагают, что первоначальным осмыслением охоты за головами была земледельческая магия плодородия. В то же время, с другой точки зрения, охота за головами возникает на той стадии развития человеческого общества, когда охота вообще, в том числе на людей, была основным источником существования человека. Со временем исчезает первоначальная экономическая основа охоты на человека, после чего она продолжает функционировать в качестве обряда и постепенно приобретает иной оттенок — охоты за головами.
В связи с этим, видимо, можно сказать, что культ головы, в частности, культ отрубленной головы и, как следствие, охота за головами, является одним из проявлений общего мировоззренческого комплекса, свойственного человеку, существующему в рамках определенной культурной традиции. Возможно, что в разных концах мира основные предпосылки для создания первоначального представления, связанного с головой, были весьма похожи друг на друга. Наиболее общими проблемами были вопросы жизни и смерти, отношение к природе, представления о месте человека в природе, отношения с животным миром, землей, другими людьми — т. е. все то, что составляет, в конечном счете, культуру как целостную систему. В зависимости от того, как решались эти общие вопросы, каким образом создавалась мировоззренческая схема, можно сказать, “основной миф”, вокруг которого объединялись другие, вторичные мотивы, — таково было и конкретное проявление, в нашем случае — отношение к голове и сопутствующие ей темы.
Можно отметить, что мотив плодородия, земли и человека, связанный с головой, наиболее широко распространен в мире. Но в системе жизни-смерти, возрождения=воплощения этот мотив является только вариантом, проявлением более общего понятия — существования общей жизненной силы. Эта сила может уходить, приходить, концентрироваться, и в таком последнем виде ее могут стремиться использовать в вопросах, в частности, власти. Видимо, поэтому так часты случаи концентрации большого количества черепов и голов в какой-то определенной точке пространства или помещения. Этот обычай известен в разных концах Евразии. Так, ранние мусульмане, ведя борьбу против тюрок Средней Азии, после победы отправляли халифу туги (значки, знамена) кагана и головы погибших врагов. В Багдаде в IX в. при дворе существовала особая кладовая для хранения голов (хизанар арруус), куда эти головы складывались. По-видимому, в этом факте можно видеть прямые или отдаленные реминисценции с распространенным в Юго-Западной Азии со времен неолита обычае строительства специальных помещений на территории поселений, где археологи обнаруживают большое количество черепов, которыми они набиты буквально до потолка.

Благодаря знаменитой картине В.Верещагина “Апофеоз войны” (Гос. Третьяковская Галерея, Москва) хорошо известны такие варианты скопления черепов, как пирамиды. Это было довольно типичным явлением в ходе войн в Средней и Западной Азии. Так, в 704 г., когда мусульманский полководец Муса б.Абдаллах одержал победу над тюрками, его воины несли головы убитых до Термеза и поставили из тех голов две башни, сложив одну голову лицом к другой. Широко известны башни из голов побежденных, которые сооружались по приказу Тамерлана. Такие башни были сооружены, например, в 1387 г. после взятия Исфахана. Подобные четыре башни наблюдал испанский посол Руй Гонсалес де Клавихо, посланный в 1403 г. королем Генрихом III к Тамерлану. Назывались такие пирамиды “калля-минора” — пирамиды голов побежденных. Клавихо видел их вблизи Дамгана. Сделаны они были из черепов “черных татар” (туркмен племени кара-коюнлу), разгромленных Тамерланом, и были такой высоты, “как можно забросить вверх камень”. “А делали их так: ряд черепов и слой грязи” — по-видимому, земли. Такие же башни из черепов строились по приказу Бабура и других полководцев. О времени распространенности их говорит такой факт, что еще в середине XIX в. кашгарский ходжа Велихан-тюря воздвигал подобные сооружения.

Видимо, о подобном же скоплении голов говорится в “Истории Татар” брата Ц. из Бржега, записанной со слов брата Бенедикта Поляка, спутника брата Джиованни дель Плано Карпини (текст любезно предоставил Юрченко): во время войн в Силезии, после победы монголы взяли в плен герцога Генриха, раздели его и заставили кланяться телу их убитого предводителя. “А затем его голову, словно башку барана, отвезли... к Батыю и после бросили ее среди голов других убиенных”.
По многим признакам, создавая такие концентрации голов, инициаторы подобных сооружений хотели получить ту силу, которая суммирует все отдельные силы разных людей, одновременно изымая ее у противника.
Эта сила выступает у разных пародов под разными названиями (харизма — у христиан, фарн — иранцев, барак — у мусульман, дэ — китайцев, мана — Полинезии, суу (сур) или сулдэ — у тюрок и монголов). Каждая из них концептуально обоснована с точки зрения господствующей мировоззренческой схемы, характерной для отдельных историко-этнографических областей. В зависимости от установок, с этой силой могут бороться, разрушая ее, добывать, искать и, как мы уже отметили, концентрировать, используя для собственной цели. Аналогично, ее, в том числе вместе с головой, могут скрывать, охранять в рамках этнической или политической общности. С утратой головы эта сила или часть ее совокупности, которая воплощается после смерти одного из ее носителей в каком-либо другом члене того же общества, покидает социум, уходя, вместе с именем, в другой этносоциальный организм. Утрата головы члена общества, морально оцениваемая как позор, освящает стремление вернуть ее назад либо добыть голову аналогичного качества для компенсации в социуме, утратившем ее, равновесия — для жизнестойкости социального организма (с возможным последующим подхоронением к чуждому для нее телу). Поэтому, видимо, в 1206 г. дети Тохта-беки меркитского, одного из соперников Темучина в войнах в степи, не имея возможности взять труп отца, отрезали ему голову и увезли с собой. Аналогичный мотив присутствует в сюжете о братьях Хоридое и Хортое, приведенном выше. Тем же, вероятно, можно объяснить убийства раненых родственников с последующим отчленением их голов в войске последнего хорезмшаха Джалал-ад-Дина после поражения и переправы через Инд, как и идею возможного отчленения головы участника пирушки, пришедшую в голову его сотрапезников, ввиду невозможности его транспортировки, когда в неудачный для них момент появились враги — сюжет описан Бабуром.

Кстати, этой же идеей концентрации силы и связи ее с большим количеством голов, объяснима, по-видимому, и многоголовость мифических и сказочных чудовищ — как правило, чем больше у них голов, тем они сильнее.
Без сомнения, в этой достаточно жесткой схеме возможны различные варианты логических ответвлений. При этом логику развития ответвлений достаточно трудно проследить и, соответственно, связать с императивной схемой. В таком случае одно из проявлений, связанных с культом головы, выглядит вроде бы несогласованным с основным корнем нашего логического куста. Либо, еще возможный вариант, с изменением общей мировоззренческой схемы (напр., смена язычества христианством) изменяется содержание связанного с отрезанной головой сюжета, в том числе меняется оценочный полюс. и тогда вновь возникшие эмоции, связанные с новым ценностным императивом, мешают правильно оценить логическое проявление этнографического явления.
Особая тема, связанная с отрубленной головой — ее утилизация. Кроме уже приводимых вариантов вторичного ее использования, наиболее известным является изготовление из черепной коробки человеческой головы сосуда для питья.
Уже древние авторы (Геродот и др.) отмечали этот обычай у центральноазиатских народов (скифов, сарматов и др.); такой же обычай они фиксируют и у жителей Европы — кельтов, германцев. Так, например, Тит Ливий, описывая разгром римлян во главе с консулом Постумием, который учинили им кельты-бойи, отмечает, что доспехи римского предводителя и его голова были снесены в храм, голову оправили в золото и из черепной коробки сделали чешу, которую использовали как освященный сосуд, из которого совершали возлияния в торжественных случаях.
Правитель лангобардов после разгрома гепидов сделал из черепа их вождя чашу для вина на пирах (Павел Диакон 1, 27).

Позднее, в средние века, в начале IX в., когда болгары-кочевники разгромили войско византийцев во главе с императором Никифором I, из его черепа болгарский вождь Крум сделал себе чашу. Несколько позже такую же чашу сделали печенеги из головы древнерусского князя Святослава (Летопись Ипатьевскому списка).
В 1510 г. войско основателя государства кочевых узбеков Шейбани-хана было разбито войском первого сефевидского шаха Исмаила I. Шейбани-хану отрубили голову. с нее была снята кожа, набита соломой и послана турецкому султану Баязиду II, его союзнику. Череп же хана шах приказал оправить в золото и употреблял его как кубок для вина на своих пирах.
Последние примеры возвращают нас в степи Центральной Азии. Китайские источники древности и средневековья, в частности, в повествованиях о сюнну отмечают, что во времена Маодунь-шаньюя, когда сюнну разбили юэчжей, из головы юэчжийского предводителя они сделали чашу.
Сведения об использовании черепной коробки в качестве сосуда сохранились в фольклоре монголов (напр., в обращении к Эрлику — владыке подземного мира: “человеческие черепа — твои кубки”, в эпосе о Гэсэр-хане. Киракоз Гандзакеци описывая восстание “найнгам” в 1258 г. против Мэнгу-каана, пишет: “это были люди воинственные... Они пожирали своих стариков и старух... А черепные кости отделывали золотом и из них пили весь год”.
В религиозной обрядности ламаистов в качестве освященного предмета используется освященный сосуд, чаша, называемая “габала”. Она выпиливается из человеческого черепа и отделывается серебром или золотом. Габала используется при совершении тантристских обрядов. Приготовление этого сосуда считается у монголов делом чрезвычайной трудности. Обычно от человека, на голове которого обнаружены нужные знаки, еще при его жизни необходимо получить согласие на утилизацию его черепной коробки таким образом. После его смерти его череп еще раз исследуется, и если признается пригодным, то его опиливают кругом по параллели глазной орбиты, отделывают серебром, бирюзой, кораллами, освящают и вводят в употребление. Габалам приписывают способность доставлять богатство тому краю, где они находятся. Использование черепной коробки человека в качестве сосуда было распространено и в новое время (мы не будем останавливаться на бытовании подобных сосудов у аборигенов Австралии. Африки, Южной Америки). Напр., горские евреи считали, что питье воды из черепа самоубийцы или крови самоубийцы, нюхание порошка из плесени, найденной в человеческом черепе, является сильным средством, выгоняющем из тела больных мучающих их духов. А в фольклоре адыгов женщину поят из чаши, сделанного из черепа ее убитого любовника.

К варианту чаш из черепов тесно примыкает оковка черепа убитого знатного человека золотом или серебром. В дополнение к упомянутому в начале статьи сюжету о голове Ван-хана отметим, что аналогичным образом поступил Гэгэг-хан в монгольской сказке: упрекая убийцу Цоктая за совершенное им действие, он оказывает голове убитого почести, кладет ее на престол, зажигает перед ней курительные свечи.
Тема отсеченной головы тесно связана с темой расчленения трупа. Если считается, что человек, пройдя жизненный путь на этом свете, должен быть готовым к возрождению в новой ипостаси, то состояние готовности обычно заключается в наличии целостного скелета. Отсутствие хотя бы одной кости (а иногда и всех ногтей, зубов и волос, которые поэтому собирались на протяжении всей жизни) влечет за собой невозможность возрождения. В огромной степени это касалось и наличия головы как основного вместилища души. Отсечение головы, к примеру, было наиболее болезненным наказанием для преступников в Китае, и именно по этой причине. Они буквально молили, чтобы их хотя бы удушили. или чтобы, по крайней мере, их головы были приставлены после отсечения к телам и чтобы их захоронили в таком вот “целом” виде. Эта просьба удовлетворялась не для всех. Напр., отцеубийцам в ней отказывали. А по уложению Юаньской (монгольской) династии в Китае, среди главных видов преступлений, на которые не распространялась амнистия, были: сыновняя непочтительность, измена, кровосмешение, а также бесчеловечье. К последней категории относились: зверское убийство человека с целью принесения в жертву духам гор и облаков его внутренностей, конечностей и глаз, плюс колдовство и отравление животными ядами. За убийство была определена казнь через разрезание на куски, а за колдовство и отравление — через отрубание головы.

Мотив расчленения трупа и отсечения головы прямым образом пересекается с легендарным сюжетом, связанным с одним из основателей первой религиозно-философской школы буддизма махаяны — мадхьямики (II — IV вв.) Нагарджуной. По легенде, он открыл эликсир жизни и достиг таким образом бессмертия. Его пытались убить, но это было безуспешно. Идя на религиозную жертву, Нагарджуна подсказывает, как это можно сделать — и ему отрезают голову стеблем травы куша. Голову Нагарджуны после отсечения забрасывают на расстояние нескольких километров, но тело и голова с каждым годом сближались до тех пор, пока не соединились, — и тогда Нагарджуна воскрес.
Здесь мы неизбежно выходим на культ Диониса в Греции. Главным атрибутом культа была отрубленная голова, которая хранилась в Дельфийском храме. Этот элемент античного бога перешел в христианство вместе со святым Дионисием. Голова последнего находилась в его гробнице в парижском аббатстве Сен-Дени. По легенде, обезглавленный святой остается способным передвигаться, как Нагарджуна. Правда, он берет свою голову и несет ее в руках. Так же поступают в русской религиозной легенде св. Меркурий Смоленский и другие христианские святые, а мусульманский святой обычно идет за своей катящейся головой, как и монгольский шаман после того, как его обезглавили — за своей увезенной головой.

Как мы видим, центральноазиатский материал органично вписывается во многие общеевразийские сюжеты, часто их дополняя, и эту вплетенность в общий контекст мировой культуры надо учитывать при общих интерпретациях. В нем есть общая для Евразии тема исключительного положения головы в теле и космосе, тема наличия в ней особой силы, способствующей организации космоса и социума, основанная на ней тема плодородия как проявления общей жизненной силы, Тема попытки лишить этой силы конкурирующий этнополитический организм и наивного желания суммировать силы разных голов. При этом необходимо отметить, что на уровне низшей формы осмысления роли головы в космической системе эти представления поразительно близки в самых отдаленных уголках Евразии, так же как и формы их проявления, которые, в принципе, достаточно органичны, легко вычленяемы при помощи аллюзий и аналогий и достаточно логичны с точки зрения своего, по-своему рационального, взгляда на мир.

Дмитриев С.В.