О чуме в Европе. Часть 2.
Oct. 24th, 2004 02:29 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dagmaraA peste, fame, bello libera nos Domine!
Вынесенная в заголовок этой части статьи католическая молитва-заклинание: “От чумы, голода, войны избавь нас, Господи!” — перечислила бедствия, от которых более всего страдала Западная Европа. Роль чумы, как можно видеть, в данной триаде главенствующая. Надо думать, средневековое сознание европейца выдвинуло смертоносную болезнь на первый план не только потому, что ее визиты были особенно пагубны, но и по причине бессилия людей перед заразой. Тут почти все зависело от Господа, ибо в голод хоть как-то можно было раздобыть продовольствие, а войну прекратить победой или замирением. По замечанию Ф.Броделя, “всякий раз итог очень тяжел, даже если он и не достигает баснословных цифр, сообщаемых хрониками, даже если случаются «малые» вспышки чумы, а порой и ложные тревоги”. Характерно, что в разные годы, в значительно отдаленных друг от друга землях Черная смерть вызывала однообразные схемы поступков, предосторожностей и социальной дискриминации (Бродель).
Официальная версия о чуме, ниспосланной Богом в наказание за смертные грехи, равно как и толкования ученых о влиянии небесных светил, вовсе не успокаивали массовое сознание. Напротив, в нем ясно проявились пугающие аномалии. Вот подтверждающая это утверждение выдержка из Мансфельдской летописи: “Случалось наблюдать приятное зрелище, что люди, даже малые дети, то с молитвою, то с псалмопением прощались с этим светом”. С другой стороны, отмечен необузданный разгул — целые города во Франции танцевали. В Нейбурге игрались шумные свадьбы и давались пышные обеды, а бернский магистрат распорядился устроить “увеселительное шествие в масках”. Аргументацию такого поведения находим в приведенной Дж.Боккаччо расхожей тогда фразе: “Все равно, мол, скоро умрем”. Соотечественник и младший современник автора “Декамерона”, новеллист и поэт Франко Саккетти (ок.1330-1400) полагал, что его читатели в произведениях ищут “уют и утешение среди стольких несчастий, чумы и смерти”.
Многие из имущих стремились жертвовать в пользу храмов, надеясь тем спасти души. “Богатые убо человеци даваху святым церквам и монастырем села, озера и ловища”, — читаем в Никоновском своде. Так же поступило со своим золотом и купечество Любека. “Несколько шизофреническое” состояние умов отчаявшегося перед заразой населения всюду демонстрировало “парадоксальное сомнение наряду с исступленной верой”. В Англии, да и на континенте особенно популярными стали сентенции “последнего римлянина”, философа и поэта Боэция (ум. 524 г.), вроде: “все совершается к лучшему”.
В коллективных молениях и мистериях нередко участвовали многотысячные толпы. В 1349 г. во всей Европе, за исключением Англии и Дании, небывалых размеров приобрели шествия самобичевателей — “флагеллантов”. Полуголые участники процессий с красными крестами кающихся передвигались из города в город. В храмах перед алтарями они немилосердно стегали друг друга ремнями с железными крючками. В покаянных песнях на родном языке и молитвах окровавленные, обезумевшие от страданий люди просили Бога устранить чуму. Когда, наконец, странствующие самобичеватели явились в Авиньон, чтобы исполнить свои обряды на глазах папы, курия испугалась. Флагеллантство было запрещено и стало жестоко преследоваться, а затем движение, претендовавшее на прямое общение с Господом, сошло на нет.
Жуткой страницей из истории Европы времени Черной смерти являются массовые преследования и уничтожения евреев. В районе Женевского озера после пыток схваченных людей был раскрыт “заговор” иудаистов. Их обвинили в злоумышленных связях с нечистой силой, колдовских шабашах, отравлении вод и распространении заразы. Тут же гонения еврейских общин охватили все окрестные поселения. В Базеле нарочно построили деревянное здание, в котором собрали и сожгли евреев. Почти по всей Европе запылали синагоги, еврейские лавки и жилища, а нередко и целые кварталы. Людей в лучшем случае насильно крестили или изгоняли. В Страсбурге, вопреки заступничеству магистрата, горожане в ярости к мнимым виновникам мора уничтожили 900 иудаистов из 1884. Ландграф Фридрих лично приказал магистрату Тюрингена “во славу Бога” по его примеру сжигать евреев. Безысходность положения обвиняемых в общей беде была столь велика, что в Майнце еврейское население предпочло казни самосожжение. Даже папа Климент VI и император Карл IV не смогли противостоять этому коллективному безумству. Хронист Диссенгофен засвидетельствовал: “В течение года были сожжены все евреи от Кельна до Австрии”. А в итоге за 1347-1350 гг. было уничтожено более 350 еврейских общин.
Этим поиск виновников мора не ограничивался. Христиане часто видели причину Черной смерти в кознях мусульман. Приверженцы Аллаха, в свою очередь, считали устроителями эпидемии “неверных”. Разумеется, от всех немало доставалось и ведьмам. Не случайно представление о шабаше кристаллизуется в Западных Альпах к середине XIV в. Именно тогда европейцы и воспылали общей ненавистью к вредоносным “сектам”. Имела место и персонификация зла. Так, потерявший во время чумы в Авиньоне свою возлюбленную гениальный Петрарка обвинял с сговоре с дьяволом самого папу, чья резиденция находилась в том же городе. В ответ поэта уличили в колдовстве за цитирование Вергилия. Англичане видели причину мора в проделках шотландцев, которые считали ответственными за чуму англичан. В некоторых городах Германии пострадали могильщики, прослывшие в народе как отравители колодцев.
Конечно, иррациональное сознание соседствовало тогда с вполне разумными представлениями о способах предотвращения заражения. Чтобы противостоять страшной болезни, как власти, так и отдельные люди пытались принимать всевозможные меры: охрана объектов, вывоз нечистот из городов, распространение советов медиков, изоляция больных или самоизоляция здоровых, быстрое избавление от трупов, ароматические курения, дезинфекция. Для очищения воздуха на улицах и в домах даже в жару жгли костры.
Иногда стремление выжить порождало невиданную жестокость и далекие от христианской морали поступки. Скажем, в избежавшем массового мора Милане три заболевших семьи были замурованы в собственных домах и заживо сожжены. Невозможность традиционного захоронения множества умерших в Авиньоне заставила папу Климента VI благословлять тела покойников на “погребение” в водах Роны. Вместе с тем сжигание умерших от чумы, обычное для античности, практиковалось редко. Воспринимая кладбища как “священное место”, люди средневековья не осмеливались даже удалять их от городов или обеззараживать чумные могилы гашеной известью.
Одним из самых распространенных методов являлось максимальное ограничение общения с окружающими людьми. В 1348 г. во Флоренции немало горожан запиралось дома, избегая контактов и стараясь во всем соблюдать умеренность. С этой целью тогда же в Лондоне отменили сессию парламента и закрыли школы.
Всюду прибегали к дезинфекции вещей, включая деньги. Для этого широко использовался уксус. Народ, чтобы уберечься от болезни, пользовался как лекарством чесноком, пахучими травами. Весьма эффективным средством против заразы считался запах козла, отпугивавший блох — переносчиков чумы. Врачи предписывали больным традиционные средства того времени: кровопускания, клизмы, слабительное и рвотное. Встречались и более экзотические рецепты лечебных средств, приготовленные из чешуи рыбы, кожи змеи, сердца лягушки, а также из рога мифического единорога. Однако, по наблюдениям современников и исследователей, очень часто единственным радикальным методом противостояния чуме являлось бегство. По сообщению Габриэля де Мюсси, “желая отыскать здоровые местности, некоторые из генуэзцев бежали за Альпы, в равнины Ломбардии”. Более подробно такого рода действия описывает Микель де Пьяцца: “Жители Мессины, пораженные этим ужасным и неслыханным бедствием, предпочли покинуть город, нежели там умереть, и никому не разрешалось не то что войти в город, но даже приблизиться к нему. За пределами города они устроили для своих семей убежища на открытых местах и в виноградниках”. Большинство из них направилось в Катанию, надеясь на заступничество покровительницы города, “блаженной Агаты”. Таким образом мессинцы “рассеялись по всей Сицилии”.
Автор “Декамерона”, следуя своему замыслу, специально выделяет категорию беглецов от чумы. “У иных был более суровый, но зато, пожалуй, более верный взгляд на вещи: эти утверждали, что нет более действенного средства уберечься от заразы, как спастись от нее бегством”. Бросив дома, пожитки и родных, многие люди уходили в окрестности Флоренции и других городов. Одна из героинь произведения, по имени Пампинея, предложила своим подругам “самое лучшее” — подобно другим, “оставить город и, страшась пуще смерти дурного общества, благопристойным образом удалиться в загородные именья”. Дворец на зеленой горке, который отделяли от зачумленного города всего “какие-нибудь две мили”, спас жизнь десятерым молодым жителям Флоренции и их слугам.
Однако бегству стихийному в ряде случаев противостояло организованное перемещение в безопасные районы. Особенно это справедливо, коль речь идет о правителях и высокопоставленных особах, обладавших подчиненным дисциплине окружением. Так, в 1348 г., когда чума охватила средиземноморское побережье Пиренейского полуострова, “двор переехал в Арагонию, куда не проникла зараза”. Таким же образом позднее поступали и в Англии. С появлением чумы в Лондоне (1368 г.) сопровождаемое многочисленной свитой и прислугой королевское семейство укрылось в уединенном среди лесов Виндзорском замке. И почти через 300 лет, в 1664 г., вновь опасаясь заразы, камарилья покинула столицу, направившись в Оксфорд. Так же поступили многие имущие семьи. В Лондоне было покинуто более 10 тыс. домов. Во Франции XV-XVI вв. в связи с чумой отмечено неоднократное “бегство с постов” парламентов в полном составе, кардиналов и мэров. Право временного переселения за город в случае чумы иногда предусматривалось и при заключении арендных договоров на землю.
Как полагают некоторые исследователи, бегство оставалось в эпоху средневековья единственным надежным “лекарством” от чумы, если только люди не запаздывали с его применением. Не случайно выражения, связывающие с чумой бегство с обжитых мест, стали устойчивыми словосочетаниями у различных народов. Весьма расхожая фраза “бежать как от чумы” отражает многовековую готовность населения под угрозой мора спешно оставлять родные очаги. В болгарских землях известна пословица чумных времен, ставившая в прямую зависимость от бегства спасение или смерть: “Кой бяга — утече, кой не бяга — не остана”. Черная смерть и вызванные ею волны антисемитизма были причинами массового бегства евреев. Многие из них устремились в Польшу, получив разрешение селиться во владениях Казимира Великого (1333-1370). По некоторым данным, такого позволения для своих сонародников добилась фаворитка короля Эсфирь.
С большой вероятностью можно утверждать, что исчезновение ряда населенных пунктов нужно связывать скорее с бегством, чем с полным вымиранием их жителей. В частности, это касается Белоозера, где, согласно летописи, после мора 1352 г. “ни един человек не остася”. Тем не менее, позднее город с тем же названием вновь поднялся, правда, на новом месте, в 17 км от старого. Едва ли такое возрождение Белоозера происходило без участия его уцелевших жителей. Более того, можно думать, что часть горожан возвратилась и на старое место. По крайней мере, достоверно установлено, что до 1398 г. два Белоозера — старое и новое — сосуществовали. Факты перенесения поселений в результате чумы на другое место, отдаленное от прежнего на несколько и более километров, известны во многих странах. Например, на Балканах такая практика фиксируется вплоть до нового времени.
продолжение следует...
Вынесенная в заголовок этой части статьи католическая молитва-заклинание: “От чумы, голода, войны избавь нас, Господи!” — перечислила бедствия, от которых более всего страдала Западная Европа. Роль чумы, как можно видеть, в данной триаде главенствующая. Надо думать, средневековое сознание европейца выдвинуло смертоносную болезнь на первый план не только потому, что ее визиты были особенно пагубны, но и по причине бессилия людей перед заразой. Тут почти все зависело от Господа, ибо в голод хоть как-то можно было раздобыть продовольствие, а войну прекратить победой или замирением. По замечанию Ф.Броделя, “всякий раз итог очень тяжел, даже если он и не достигает баснословных цифр, сообщаемых хрониками, даже если случаются «малые» вспышки чумы, а порой и ложные тревоги”. Характерно, что в разные годы, в значительно отдаленных друг от друга землях Черная смерть вызывала однообразные схемы поступков, предосторожностей и социальной дискриминации (Бродель).
Официальная версия о чуме, ниспосланной Богом в наказание за смертные грехи, равно как и толкования ученых о влиянии небесных светил, вовсе не успокаивали массовое сознание. Напротив, в нем ясно проявились пугающие аномалии. Вот подтверждающая это утверждение выдержка из Мансфельдской летописи: “Случалось наблюдать приятное зрелище, что люди, даже малые дети, то с молитвою, то с псалмопением прощались с этим светом”. С другой стороны, отмечен необузданный разгул — целые города во Франции танцевали. В Нейбурге игрались шумные свадьбы и давались пышные обеды, а бернский магистрат распорядился устроить “увеселительное шествие в масках”. Аргументацию такого поведения находим в приведенной Дж.Боккаччо расхожей тогда фразе: “Все равно, мол, скоро умрем”. Соотечественник и младший современник автора “Декамерона”, новеллист и поэт Франко Саккетти (ок.1330-1400) полагал, что его читатели в произведениях ищут “уют и утешение среди стольких несчастий, чумы и смерти”.
Многие из имущих стремились жертвовать в пользу храмов, надеясь тем спасти души. “Богатые убо человеци даваху святым церквам и монастырем села, озера и ловища”, — читаем в Никоновском своде. Так же поступило со своим золотом и купечество Любека. “Несколько шизофреническое” состояние умов отчаявшегося перед заразой населения всюду демонстрировало “парадоксальное сомнение наряду с исступленной верой”. В Англии, да и на континенте особенно популярными стали сентенции “последнего римлянина”, философа и поэта Боэция (ум. 524 г.), вроде: “все совершается к лучшему”.
В коллективных молениях и мистериях нередко участвовали многотысячные толпы. В 1349 г. во всей Европе, за исключением Англии и Дании, небывалых размеров приобрели шествия самобичевателей — “флагеллантов”. Полуголые участники процессий с красными крестами кающихся передвигались из города в город. В храмах перед алтарями они немилосердно стегали друг друга ремнями с железными крючками. В покаянных песнях на родном языке и молитвах окровавленные, обезумевшие от страданий люди просили Бога устранить чуму. Когда, наконец, странствующие самобичеватели явились в Авиньон, чтобы исполнить свои обряды на глазах папы, курия испугалась. Флагеллантство было запрещено и стало жестоко преследоваться, а затем движение, претендовавшее на прямое общение с Господом, сошло на нет.
Жуткой страницей из истории Европы времени Черной смерти являются массовые преследования и уничтожения евреев. В районе Женевского озера после пыток схваченных людей был раскрыт “заговор” иудаистов. Их обвинили в злоумышленных связях с нечистой силой, колдовских шабашах, отравлении вод и распространении заразы. Тут же гонения еврейских общин охватили все окрестные поселения. В Базеле нарочно построили деревянное здание, в котором собрали и сожгли евреев. Почти по всей Европе запылали синагоги, еврейские лавки и жилища, а нередко и целые кварталы. Людей в лучшем случае насильно крестили или изгоняли. В Страсбурге, вопреки заступничеству магистрата, горожане в ярости к мнимым виновникам мора уничтожили 900 иудаистов из 1884. Ландграф Фридрих лично приказал магистрату Тюрингена “во славу Бога” по его примеру сжигать евреев. Безысходность положения обвиняемых в общей беде была столь велика, что в Майнце еврейское население предпочло казни самосожжение. Даже папа Климент VI и император Карл IV не смогли противостоять этому коллективному безумству. Хронист Диссенгофен засвидетельствовал: “В течение года были сожжены все евреи от Кельна до Австрии”. А в итоге за 1347-1350 гг. было уничтожено более 350 еврейских общин.
Этим поиск виновников мора не ограничивался. Христиане часто видели причину Черной смерти в кознях мусульман. Приверженцы Аллаха, в свою очередь, считали устроителями эпидемии “неверных”. Разумеется, от всех немало доставалось и ведьмам. Не случайно представление о шабаше кристаллизуется в Западных Альпах к середине XIV в. Именно тогда европейцы и воспылали общей ненавистью к вредоносным “сектам”. Имела место и персонификация зла. Так, потерявший во время чумы в Авиньоне свою возлюбленную гениальный Петрарка обвинял с сговоре с дьяволом самого папу, чья резиденция находилась в том же городе. В ответ поэта уличили в колдовстве за цитирование Вергилия. Англичане видели причину мора в проделках шотландцев, которые считали ответственными за чуму англичан. В некоторых городах Германии пострадали могильщики, прослывшие в народе как отравители колодцев.
Конечно, иррациональное сознание соседствовало тогда с вполне разумными представлениями о способах предотвращения заражения. Чтобы противостоять страшной болезни, как власти, так и отдельные люди пытались принимать всевозможные меры: охрана объектов, вывоз нечистот из городов, распространение советов медиков, изоляция больных или самоизоляция здоровых, быстрое избавление от трупов, ароматические курения, дезинфекция. Для очищения воздуха на улицах и в домах даже в жару жгли костры.
Иногда стремление выжить порождало невиданную жестокость и далекие от христианской морали поступки. Скажем, в избежавшем массового мора Милане три заболевших семьи были замурованы в собственных домах и заживо сожжены. Невозможность традиционного захоронения множества умерших в Авиньоне заставила папу Климента VI благословлять тела покойников на “погребение” в водах Роны. Вместе с тем сжигание умерших от чумы, обычное для античности, практиковалось редко. Воспринимая кладбища как “священное место”, люди средневековья не осмеливались даже удалять их от городов или обеззараживать чумные могилы гашеной известью.
Одним из самых распространенных методов являлось максимальное ограничение общения с окружающими людьми. В 1348 г. во Флоренции немало горожан запиралось дома, избегая контактов и стараясь во всем соблюдать умеренность. С этой целью тогда же в Лондоне отменили сессию парламента и закрыли школы.
Всюду прибегали к дезинфекции вещей, включая деньги. Для этого широко использовался уксус. Народ, чтобы уберечься от болезни, пользовался как лекарством чесноком, пахучими травами. Весьма эффективным средством против заразы считался запах козла, отпугивавший блох — переносчиков чумы. Врачи предписывали больным традиционные средства того времени: кровопускания, клизмы, слабительное и рвотное. Встречались и более экзотические рецепты лечебных средств, приготовленные из чешуи рыбы, кожи змеи, сердца лягушки, а также из рога мифического единорога. Однако, по наблюдениям современников и исследователей, очень часто единственным радикальным методом противостояния чуме являлось бегство. По сообщению Габриэля де Мюсси, “желая отыскать здоровые местности, некоторые из генуэзцев бежали за Альпы, в равнины Ломбардии”. Более подробно такого рода действия описывает Микель де Пьяцца: “Жители Мессины, пораженные этим ужасным и неслыханным бедствием, предпочли покинуть город, нежели там умереть, и никому не разрешалось не то что войти в город, но даже приблизиться к нему. За пределами города они устроили для своих семей убежища на открытых местах и в виноградниках”. Большинство из них направилось в Катанию, надеясь на заступничество покровительницы города, “блаженной Агаты”. Таким образом мессинцы “рассеялись по всей Сицилии”.
Автор “Декамерона”, следуя своему замыслу, специально выделяет категорию беглецов от чумы. “У иных был более суровый, но зато, пожалуй, более верный взгляд на вещи: эти утверждали, что нет более действенного средства уберечься от заразы, как спастись от нее бегством”. Бросив дома, пожитки и родных, многие люди уходили в окрестности Флоренции и других городов. Одна из героинь произведения, по имени Пампинея, предложила своим подругам “самое лучшее” — подобно другим, “оставить город и, страшась пуще смерти дурного общества, благопристойным образом удалиться в загородные именья”. Дворец на зеленой горке, который отделяли от зачумленного города всего “какие-нибудь две мили”, спас жизнь десятерым молодым жителям Флоренции и их слугам.
Однако бегству стихийному в ряде случаев противостояло организованное перемещение в безопасные районы. Особенно это справедливо, коль речь идет о правителях и высокопоставленных особах, обладавших подчиненным дисциплине окружением. Так, в 1348 г., когда чума охватила средиземноморское побережье Пиренейского полуострова, “двор переехал в Арагонию, куда не проникла зараза”. Таким же образом позднее поступали и в Англии. С появлением чумы в Лондоне (1368 г.) сопровождаемое многочисленной свитой и прислугой королевское семейство укрылось в уединенном среди лесов Виндзорском замке. И почти через 300 лет, в 1664 г., вновь опасаясь заразы, камарилья покинула столицу, направившись в Оксфорд. Так же поступили многие имущие семьи. В Лондоне было покинуто более 10 тыс. домов. Во Франции XV-XVI вв. в связи с чумой отмечено неоднократное “бегство с постов” парламентов в полном составе, кардиналов и мэров. Право временного переселения за город в случае чумы иногда предусматривалось и при заключении арендных договоров на землю.
Как полагают некоторые исследователи, бегство оставалось в эпоху средневековья единственным надежным “лекарством” от чумы, если только люди не запаздывали с его применением. Не случайно выражения, связывающие с чумой бегство с обжитых мест, стали устойчивыми словосочетаниями у различных народов. Весьма расхожая фраза “бежать как от чумы” отражает многовековую готовность населения под угрозой мора спешно оставлять родные очаги. В болгарских землях известна пословица чумных времен, ставившая в прямую зависимость от бегства спасение или смерть: “Кой бяга — утече, кой не бяга — не остана”. Черная смерть и вызванные ею волны антисемитизма были причинами массового бегства евреев. Многие из них устремились в Польшу, получив разрешение селиться во владениях Казимира Великого (1333-1370). По некоторым данным, такого позволения для своих сонародников добилась фаворитка короля Эсфирь.
С большой вероятностью можно утверждать, что исчезновение ряда населенных пунктов нужно связывать скорее с бегством, чем с полным вымиранием их жителей. В частности, это касается Белоозера, где, согласно летописи, после мора 1352 г. “ни един человек не остася”. Тем не менее, позднее город с тем же названием вновь поднялся, правда, на новом месте, в 17 км от старого. Едва ли такое возрождение Белоозера происходило без участия его уцелевших жителей. Более того, можно думать, что часть горожан возвратилась и на старое место. По крайней мере, достоверно установлено, что до 1398 г. два Белоозера — старое и новое — сосуществовали. Факты перенесения поселений в результате чумы на другое место, отдаленное от прежнего на несколько и более километров, известны во многих странах. Например, на Балканах такая практика фиксируется вплоть до нового времени.
продолжение следует...
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2004-10-24 06:37 am (UTC)меня еще интересует такая вещь как "роза дьявола" или прокаженные. история вопроса да и вообще все, что с ней связано. если знаешь вдруг, подкинь ссылок)
no subject
Date: 2004-10-24 06:57 pm (UTC)no subject
Date: 2004-10-24 09:36 am (UTC)no subject
Date: 2004-10-24 11:23 am (UTC)ну это не все, я седня-завтра остальное выложу :-)
Вот, кстати...
Date: 2004-10-24 04:16 pm (UTC)В свое время я была очень удивлена, когда мне сказали, что бодренькая английская народная песенка "The ring, the ring of Roses, a pocket full of posies" - как раз тех, чумных времен. И "венком из роз" названы в ней пятна на коже больных, а душистые posies носили при себе, чтобы отпугнуть заразу.
no subject
Date: 2004-10-24 06:43 pm (UTC)